Театральный проект «а39», созданный выпускниками мастерской Олега Кудряшова в ГИТИСе, представил «волжский кабуки» «Ласточка моя» по пьесе А. Н. Островского «Бесприданница». На генеральном прогоне премьеры, запланированной на октябрь, побывала #София_Подопросветова:
«Кабуки — вид традиционного японского театра, зародившийся в XVII–XVIII веках и восходящий к представлениям бродячих актёров. Изначально в кабуки играли исключительно женщины, потом исключительно мальчики-подростки, потом — из соображений нравственности — стали играть только мужчины. К концу XVIII века в этом театре сложилась особая техника представления, основанная на системе амплуа и связанных с ними символических жестов. Именно таким — ярко-статуарным и загадочно-экзотическим — представляется кабуки большинству из нас сегодня.
Авторы пьесы по мотивам „Бесприданницы“ Элизабет Дамскер и Олег Глушков (он же режиссёр спектакля) сохранили главный принцип театра кабуки — мужчины играют женщин, — но с необычным дополнением: женщины играют мужчин. Это решение, как можно себе представить, открывает актёрам массу возможностей. Оставаясь в довольно жёстких рамках, продиктованных традициями выбранной техники, исполнители обоих полов, тем не менее, сочетают в образах и психологическое переживание (ведь кабуки-то „волжский“, по мотивам Островского, и текст пьесы, несмотря на слова режиссёра о том, что „Бесприданницу“ мы не увидим, звучит в довольно большом объёме), и популярную сегодня постмодернистскую иронию (красивый поэтический текст пьесы, созданной Дамскер и Глушковым, вдруг искажается сниженной лексикой, намеренно несмешной шуткой или вовсе растворяется в унылых реалиях современного провинциального города — за эту doom-атмосферу отвечает некий Илюха в исполнении Ильи Озолина, комментирующий происходящее под медленный перебор балалаечных струн или отчаянно рейвящий в сцене на теплоходе в окружении неоновых надписей „шмель“, „хмель“ и „жмель“). Как это ни печально, постмодерн не самого лучшего качества заполняет всё пространство спектакля. Он дробит остаточные смыслы пьесы на ещё более мелкие, неразличимые в потоке подыгрывания над классикой („Мам, ну всё же будет нормально?“ — „Ларис, нормально не будет“). Заигрывает с культурными следами текста (песня Паратова, знакомая нам благодаря роли Никиты Михалкова в фильме Эльдара Рязанова «Жестокий романс», разрушается даже на лексическом уровне: Элизабет Дамскер головокружительно кричит её во всех возможных тональностях, пока вверху горит ничего не значащее слово „жмель“). Обыгрывает совсем уж мимолётные ассоциации (игра на деревянных ложках как символ „русскости“ героев, облачённых при этом в великолепные традиционные японские костюмы Ольги-Марии Тумаковой и столь же великолепно загримированных Ангелиной Левичевой, или реплика Карандышёва, которого остальные зовут попросту Карандашом, о том, что он весь „Тануки“ снял по случаю помолвки). Дистанция между нарочито театральным обликом спектакля и нарочито бытовым его наполнением заставляет с грустью думать, что перед нами очередное упражнение по снижению классического сюжета до уровня рядового зрителя из спального района, который пришёл в театр, чтобы умыться слезами от боли за знакомых, таких же несчастных и смешных, как он сам, героев, и сквозь слёзы улыбнуться, что в своих печалях он не одинок.
Но в финале спектакля происходит совершенно неожиданное. Доминик Мара и Элизабет Дамскер, играющие Ларису и Паратова соответственно, разоблачаются от тяжёлых кимоно и оказываются теми, кто они есть, — мужчиной и женщиной. Реплики также инверсируются, возвращаются к своим истинным гендерным носителям, и теперь хрупкий юноша держит на руках умирающую девушку с рыжими кудрями. Двум главным героям этой истории больше не нужно коверкать голос и застывать в неестественных позах — они могут быть самими собой. И эта сцена в стиле „новой искренности“, подобная тихому взрыву, стоит того, чтобы продраться к ней сквозь полуторачасовой поток постмодернистских аттракционов».
PS. Редакция ТЖ с нетерпением ждёт октябрьской премьеры спектакля, чтобы разобрать его в подробностях!